Часть 3. Еланский плацдарм. Нулевой километр дороги на Берлин.

ВРАГ У ВОРОТ.

         Если генералы и маршалы объяснили нам, как фашистские войска оказались на другом берегу  Дона от нашей станицы, то о последующих  боях лучше всего можно не просто узнать, а их почувствовать, прочитав повесть  Николая Матвеевича Грибачева «Белый ангел в поле»:

       « Весной сорок второго на огромной, с оттаивающими окопами и сырыми, как могилы, блиндажами линии фронта от Ледовитого океана до Черного моря было почти тихо – лихорадочно работали только разведчики и генштабисты.  В тылах же, мотаясь по переполненным пассажирским составам, на буферах товарняков, на попутных машинах поспешали во вновь  создаваемые дивизии и армии разновозрастные группы солдат, офицеры с курсов и госпиталей.  Так, с марта на Кубани под Армавиром формировалась и 197-я, позже переименованная за особые заслуги в 59-ю гвардейскую, дивизия генерала Запорожченко Михаила Ивановича.

       Двадцать девятого мая сорок второго года мы проводили учения на берегу Кубани. Но вечером того же дня, часу в двенадцатом, командир дивизии собрал нас на срочное совещание:

        – Всем вернуться в лагеря. К утру быть готовыми для погрузки в эшелоны…

       Из Армавира, чадя угольной копотью в кубанские степи, эшелоны пошли через Ростов на Лихую, но вернулись в Батайск – Лихая была в огне. Повернули на Сталинград.  Когда проехали Арчеду, решили, что нас везут под Москву или далее на север, но в Филоново в вагон просунул голову старый, с висячими сивыми усами железнодорожник:

        – Разгружа-айсь!..

       Около двухсот километров пешим маршем на Дон. Зеленая шолоховская степь. Посвист сусликов. Безмятежное кружение ястреба. Полоса обороны: Пигаревка правее Вешенской – устье Хопра. «Так это же около пятидесяти километров, полоса для армии, а не для дивизии!» — «Ничего, как-нибудь…» И в самом деле – от кого обороняться? Фронт за сотни километров, ни одного самолета, зеркальный Дон. Только и беспокойства для любителей поспать – удары крупной рыбы в омутах.

       Шестого июля 1942 года я записал в дневнике: « … спим в роскоши, на перинах, по вечерам сидим дома и читаем». И – седьмого июля:  «Совещание…  Генерал-лейтенант Кузнецов…  расхаживает за длинным столом, застланным белой бумагой.  Ставит задачу …  удержать Дон любой ценой, иначе…  «Вы – солдаты, и как солдатам, говорю:  либо немцы будут остановлены, либо они пройдут, но не раньше, чем все мы умрем.  Ясно?» (Справка:  Командующий 63 Армией  генерал-лейтенант Кузнецов Василий Иванович, 1894-1964 г, с мая 1943 года – генерал-полковник)

       И отсюда начинается повествование о событиях 1942 – 1943 годов в донской излучине, связанных с разгромом немцев под Сталинградом, и о людях 59-й гвардейской дивизии, которая закончила свой боевой путь в Вене».

       Думаю, суть своей книги Н.М. Грибачев выразил следующими словами: «Человек на войне видит мало и выполняет свою задачу в узкой полосе фронта, но в то же время является участником грандиозных событий, имеющих иногда мировой резонанс.  Может быть, мои ссылки помогут отчетливее увидеть отдельного человека, солдата и командира, на общем фоне грозных событий 1942 года и лучше понять сущность того, что они делали ценой жизни и смерти? Говорят, что память о прошлом – это капитал, доходы с которого получает будущее».

       Итак, «Станица Вешенская, связанная с именем Михаила Шолохова, представлялась нам куда значительнее и романтичнее, чем оказалась на самом деле. По среднерусским нашим меркам – небольшое село с обыкновенными хатами, с обнесенными плетнем дворами, которые здесь называют – базы. А вокруг – серые, сыпучие пески, едва прикрытые тощими вихрами полыни и растечениями чабреца. И эти пески по ночам визжали и скрипели под колесами грузовиков, тягачей и повозок – части, соединения, армии, отступая от излучины, уводили свою технику, вытаскивали из огня все, что возможно. Днем же неистовствовала немецкая авиация, выли пикировщики. Двигались по дорогам лишь одиночные пешеходы, жались к лескам и кустикам».

       Естественно, нет смысла пересказывать всю повесть, ее можно взять в библиотеке  и почитать, но  несколько  цитат могут дать представление о тех днях:

       «Задача батальона, по правде сказать, была трудная и, чего греха таить, опасная – прикрыть район переправы до эвакуации последнего солдата и последней машины.  Весь остальной берег отдавался без боя – его было нечем держать…

       Спустя сутки немцы атаковали позиции батальона, бросали даже несколько танков, но батальон выдержал и даже не понес значительного урона. Поскольку для дивизии это была первая стычка с  немцами и они убрались не солоно хлебавши, да еще потеряв два танка, в полку и в штабе дивизии наметилось приподнятое настроение…».

       Так автор описал первый бой с фашистами в районе нашей станицы, произошедший 17 июля 1942 года. Следующий бой – это уже 19 июля:

       «Все, что последовало за этим, может быть передано в самой сжатой, почти телеграфной форме. События налезали одно на другое, как вагоны во время крушения. Перед закатом немцы атаковали батальон, обрушив основной удар на правый фланг.  Это была какая-то мотомехчасть, появилась она внезапно, и положение сразу стало крайне тяжелым. Адъютант, взявший на себя обязанности командира, был в первые же десять минут тяжело ранен осколком мины.  Батальон остался без управления, и лишь выдержка командира второй роты, сумевшего вызвать поддержку артиллерии с левого берега, предотвратила полный разгром.  Но третья рота была уничтожена почти полностью – полнокровная, хорошо укомплектованная, не побывавшая ни в одном серьезном деле рота. Лишь далеко за полночь удалось собрать десятка три раненых, а убитые, главным образом молодые солдаты в возрасте девятнадцати – двадцати лет,  остались до утра лежать на склонах высоты – их некому было убирать и хоронить. Ночь была суховейная, без росы, и живыми казались только звезды и цикады …».

       А уже через пару дней:

       «Возле школы (Справка: хутора Гороховский) уже были начальник штаба дивизии, два командира полка, начарт, командир зенитчиков. Курили. Только потому, что молчать вроде неудобно, пытались завести общую беседу, но разговор получался односложный.

       – Дождика бы. Пыль прибить.

       – Да…  А то каждая машина хвост тянет, за тридцать километров с воздуха видна.

       – А у зенитчиков гайка слаба.

       – Если вообще есть…  Переправу проворонили.

       –Зенитками все небо не закроешь. Истребителей нет.

       – А немцы сплошь вышли на Дон. От Громков до Матвеевского.

       – Не до Матвеевского, а до Серафимовича.

       – Окапываются.  Не без страха живут.

       – А кого им бояться? Нас?  У дивизии фронт тридцать километров.

       – Так-то так. А все присос на боку. Саднит…»

       А до этого  была страшная бомбежка переправы и самой станицы Вешенской  12 июля:

       «Переправа…

       Это не было что-то железобетонное или стальное. И не имело ничего общего с понтонами, которые ходят, как живые, под танками и машинами. Это был обыкновенный деревянный мост с пологим, буроватого цвета песчаным выездом к центру станицы Вешенской. Ставился он для колхозного житья-бытья,  катили по нему редкие полуторки, а чаще стукали быки. И был вдобавок ко всему идиллический тот сельский мостик единственным на довольно большом участке Дона. И стоял бы он себе еще десять, двадцать, сорок лет, если бы немцы не прорвали в начале июля 1942 года фронт под Харьковом и в Донбассе. А прорвав, не двинулись на Сталинград, вдавив в донскую излучину, как в мешок, остатки разбитых армий.

       Теперь, потерявшие управление, рассекаемые немецким бронированным и воздушным клином, до предела измотанные непрерывными боями, части этих армий хлынули на деревянный вешенский мост. На правом берегу Дона для них была смерть, уничтожение или плен, на левом – простор, жизнь, возможность драться…  Сначала их поток напоминал струйку, неспешно журчавшую при чистом небе, но уже через три дня вокруг стоял вой и рев, от которого хотелось заткнуть уши. Тысячи машин, танков, тягачей с орудиями мчались и ползли, поднимая в сухой степи бурые смерчи, на эту ненадежную переправу. Мост гудел, и стонал, и покачивался, и не мог пропустить всех. И в лесу под Базками сбивалось, все увеличиваясь, разномастное железное стадо на колесах и гусеницах. И – общее проклятие таких мест – оно не только пришло само, а и приволокло на хвосте эскадрильи немецких пикировщиков, которые знали свое дело. Кинжальные взмахи огня, дым, песчаные вихри, столбы воды, синий бензиновый чад, запах гари, стоны раненых и умирающих, щебеночный град по спинам живых…

       Последние три дня, после того как пикировщики повредили мост, мы играли с немцами в прятки: днем закрывали движение, даже разбирали часть настила, чтобы им казалось, что дело сделано. И все же, замечая, очевидно, убыль машин под Базками, немцы раскусили нас. Уже вечером, при осветительных ракетах, они произвели жестокий налет. В ночь под Пигаревкой, в холмистых песках, догорали три или четыре немецких бомбардировщика, но зато и центральный пролет моста висел на одной свае, как зонтик. Что дальше?  На той стороне Дона оставалось еще около пяти тысяч различных машин, а свайный пролет восстановить мы не могли. Нужен был механический копер, у нас же лишь пилы и топоры…

       «Потюкали» мы мало, и то без всякой пользы.  Днем, вскоре после полудня, немецкая авиация четырьмя заходами атаковала лесок под Базками. Заполыхал бензин из пробитых баков и канистр, начали рваться снаряды, мины, патроны на грузовиках, бомбы на прицепах. Даже берег вздрагивал от толчков, и по Дону шли мелкие злые волны. Я видел пожар Смоленска, когда дым вкручивался едва не в перистые облака и на тротуары стекало каплями оконное стекло, но там не было такого ужасающего, парализующего нервы грохота, такого ощущения, что земля разверзается и ты проваливаешься прямо в вулкан. К вечеру песчаный, прямо для пляжа созданный берег почернел, покрылся копотью, а уцелевшие в роще ракиты светились, рассыпая искры, как воткнутые в землю головешки. На мост выходили, выползали раненые и обгоревшие. И у девушек из медсанбата, которые их принимали, были безумные глаза…»

       Также описывают  этот ужас и вешенцы.  Поднятые на этом месте поисковиками груды искореженного железа, оплавленного стекла, разрозненные  обгорелые кости являются безмолвным подтверждением произошедшего.  Вечная память погибшим.

        Чем-то символично, что   4-м воздушным флотом, воевавшим в наших краях, командовал генерал-полковник Вольфрам фон Рихтхофен. 16 февраля 1943 года получил звание генерал-фельдмаршала авиации. Известен не только тем, что его двоюродный брат Манфред фон Рихтхофен – «Красный барон» считается лучшим асом Первой мировой войны, а тем, что, будучи начальником штаба легиона «Кондор», спланировал массированный бомбовый  удар по испанскому городу  Герника  26 апреля 1937 года. Благодаря гению Пикассо об этой трагедии узнал весь мир. Жертв на переправе около нашей славной станицы было в несколько раз больше, но мало кто об этом знает.

       Дальнейшие события на целый месяц можно охарактеризовать, как в романе Бориса Львовича Васильева  «А зори здесь тихие… »:  «На фронте ведутся бои местного значения». Главное, что немцы, а затем итальянцы и румыны, по  левому  берегу  Дона могли пройти только в качестве военнопленных. Отдельная тема – итальянцы. Ведь у 8-й итальянской армии, усиленной немецкими частями, наши солдаты отбили участок донской земли, получившей название «Еланский плацдарм».

Продолжение следует…

Дата публикации: Номер опубликования: 4136