Часть 7. Еланский плацдарм. Нулевой километр дороги на Берлин.

  ЕЛАНСКИЙ ПЛАЦДАРМ.   ВЗГЛЯД  ИЗ  ОКОПА.

       Форсирование  нашего Дона задача не из простых. Это для итальянских маршалов и море по колено, а Тихий Дон, он как Тихий океан, не такой уж тихий и ласковый. Об этом уже говорилось. Поэтому захват плацдарма полностью зависел от того, как будет организована переправа. А лучше командира саперного батальона  197 сд никто не расскажет.  Н.М. Грибачев  «Белый ангел в поле»:

       « …  Я спросил Шубникова – вот он переправой озабочен, а какой в ней смысл?  Истолкут на плацдарме полк или два – и только.  Зима придет – мосты наведет.

         – Может, и перетрут – согласился он. – А до зимы что? Народные харчи проедать? Погляди на карту – немцы главными силами в Сталинград вцепились, даже авиацию от нас почти убрали. Итальянцев к нам посадили, как деда на бахчу – карауль, попугивай…  И вот наши там, на Волге, кровью умываются, а мы тут, на Дону, семечки лузгаем по окопам да итальянцев петь «Катюшу» учим. И выходит – не может так продолжаться, обязаны мы немцам во фланг вцепиться, кровососную банку к боку приставить. Чего бы ни стоило! Да и о своем будущем надо подумать – кончив там, Гитлер и нам зубы выбьет…

       Вечером после ужина Шубников уснул сразу, будто в омут спрыгнул. А я все ворочался, словно в кожу клещ въелся. Может быть на Дону брод или нет? Теоретически химера… ну а если? И мы его прохлопаем? Даже холодом подуло, когда представил себе всех без необходимости убитых и утонувших.  Солдаты – что они могут сами для себя сделать? Приказано сидеть в окопах – сидят, приказано лезть в прорвы Дона – полезут. Надо – значит, надо, а если зря?  И – лишние, без необходимости, мертвецы, и лишние вдовы и сироты? Они до конца жизни на совести нерадивого командира.  И что из того, что никто не узнает, что можно сунуть совести пряник утешительности – приказали, мол, делать плоты, я и делаю? Служба по уставу …

       Подумав, я решил отыскать командира взвода Ивана Казакова – не потому, что ему по субординации было положено выполнять такие поручения, а потому, что, живой, веселый, оборотистый, он, как говорили  в батальоне, мог достать снегу летом и взять у самого черта взаймы без отдачи. Нашел я его в глубине леса. Выслушав меня – спросонья не сразу понял, пришлось повторить,  – он только спросил:   –  Сейчас узнавать или до утра отложить?   – Если бы до утра, так я и сам спал бы.   – Иду.                – Интересно – куда?    – А в Еланскую. Тут две семьи живут. Скрытно.          – Это под каждодневным обстрелом?   – Ничего им не делается … Главное – дед один есть, хитрюга, себе на уме…

       В пятом часу утра Казаков докладывал: брода под Еланской вроде нет, пешим  никто не ходил. Но притом вроде и есть, глубина, в общем, небольшая, среднему солдату по шею, только на фарватере снимает с головой, а фарватер – метров от шести до десяти. Не меряли. Одно плохо – течение быстрое, валит с ног.   – Не пройти?   – Не пройти.   – Плохо. Ты представляешь, как плохо?   – Канаты бы затянуть.   – Канаты?   – Дед говорит, что он рыбу ловил таким манером – перетащит канатик и шмыгает вдоль него на лодке.   – Да ну ее к черту, твою рыбу!  Канат где?  – Каната нету. Года два назад рыбнадзор отобрал. Да он и канат тощенький, деда  с душегубкой (Справка:  Казачья долбленая из целого дерева лодка называется – каюк)  держал, а повисни на нем рота на течении – в клочья…  И закрутили мне эти воображаемые канаты голову. Канаты… Канаты…  Будьте вы прокляты – где вас взять?

       Шила в мешке не утаишь, о канатах стали поговаривать в ротах. Однажды ко мне в землянку напросился рядовой Антон Прибылко. Говорил он на смеси русского с украинским.

        –  Чув я, що вы трос шукаете, товарищ капитан. А его немае.                  – Немае.    – А трос – он е!   – Где?   – Е, товарищ капитан. На стовбах висит.   – На каких столбах?   – Электричество и телефон бачили? То он и е. Снять и скрутить.   Для меня в такой ситуации это было больше, чем для кого-то открытие Америки…  И  вот же, скажи ты, все ходили и видели провода на столбах, и никому в голову ничего путного не пришло.

       Четыре дня назад игра в конспирацию кончилась – сказано, что Дон будем форсировать. Комдив на проверку плотов не приезжал, был дивинженер, нашел, что все в порядке. Перед закатом сегодня получили приказ на «готовность номер один». Но мы с Шубниковым все спланировали до этого: его шестая рота форсирует на малых плотах с задачей уцепиться за берег и сбить пулеметный огонь противника, за ней последует четвертая на тяжелых плотах из устья ерика…  Если итальянцы проспят…  Если Дон позволит и Кондратюку удастся затянуть канаты. Он уже там, на месте. Но раньше часа ночи начинать нельзя – до двенадцати по берегу, согласно разведданным, топчутся итальянские патрули, да после полуночи и потемнее будет… Надо бы туда самому, но приказано КП не покидать.

       Товарищ капитан. Прекрасный брод, затянуты два каната.

       Два каната уходят в воду метрах в десяти один от другого. Начинает светать.   – Если нас здесь заметят – перебьют  – беспокоится адъютант Шубникова.   – Так начинайте.   – Время не вышло. Артподготовка не начиналась.   – Тем лучше, итальянцы еще спят …           – Нарушение приказа.    – Сорвете переправу, погубите роту – хуже будет.

       Адъютант, чуть поколебавшись, отдает приказ начинать. Солдаты один за другим нанизываются на канат, как темные бусы на нитку. Один из солдат падает на песок метрах в пяти от воды: быстро бормочет: «Не могу, не могу, не могу». Спрашиваю у командира роты:  –  Псих?   – Не замечалось.

       Адъютант рывком ставит солдата на ноги, толкает к воде, но тот падает снова, кричит: «Бра-атцы, пожалейте!».  То ли на крик, то ли потому, что заметили, слева, со склона, по переправе дает длинную очередь пулемет. Метрах в десяти от берега  с приглушенным матюком срывается с каната солдат, исчезает под водой, но тут же, пошатываясь и загребая руками, появляется вновь.  Саперы помогают ему выбраться на берег – легкая рана в руку. Короткое замешательство на другом конце каната, тоже кого-то ранило, но все быстро успокаивается, и движение продолжается.  Командир роты пилоткой зажимает рот орущему трусу, просит:   – Пристрелите же!..  Роту погубит…   – Без истерик! – вмешивается Кондратюк.   – Обычный шок, сейчас отойдет. Воды!

       Кто-то приносит воду в пилотке, выливает на бледное лицо с помутившимися глазами.  Солдат вздрагивает и замолкает, потом, нащупав рукой винтовку и опираясь на нее, поднимается, пошатываясь, присоединяется к взводу. Проходит пять или семь минут, вся пятая рота беззвучно, без единого выстрела исчезает в лесу на противоположной стороне. Смотришь, и глазам не веришь – словно не люди, а в самом деле тени на Стиксе. И это – форсирование Дона? Так легко и просто? О чем же там думали итальянцы?.. Пишу записку Андрею Шубникову, чтобы он плюнул на возню с плотами и выводил роты на брод, пока есть время. Связной бежит прямо вдоль берега. И в это время откуда-то с низовий Дона, от устья Хопра, а может быть, и от Серафимовича зарождается и, нарастая, словно гора громоздится на гору, приближается к нам, катится низкий, содрогающий землю гул. Гул даже издалека напоминает не грозу и тем более не орудийную стрельбу, а землетрясение. Так длится три или четыре секунды, затем, будто трещит и обломками падает на голову небо, возникает рев и грохот вокруг нас – это через наши головы ударили батареи в нашем лесу, в балках за Еланской, у Лебяжинского, тяжелая из-под Солонцовского. Воздух над головами воет, шипит, скрежещет до колотья в ушах, отдельные выстрелы и залпы неразличимы. И хотя знаешь, что бьют свои, чувство самосохранения побуждает падать на землю. Откуда здесь столько артиллерии? А у скольких сейчас комбатов, таких как я, замирает сердце на переправах и сколько таких, как  Шубников, готовых лезть в пекло? Что там у них, как? Неизвестно. Огонь, огонь, огонь!

       Над меловой кручей за Доном, на которую так не хотелось карабкаться Андрею Шубникову, вырастает красный лес, выкидывает кроны конусом вниз, но вскоре все затягивается пылью и дымом. Так продолжается минут десять. Теперь становится ясным – Дон форсируется на большом участке, многими дивизиями, возможно в полосе всей армии.

       Можно подумать, что на высоте над кручей ничего живого уже не осталось, но вот там один за другим начали оживать пулеметы, покатился автоматный горох. На реку под кручей с кряканьем пошли мины, вода закипела. И сразу, перекрывая грохот и треск, всплеснулись над водой леденящие душу крики: «А…а…а!»

        –  Шубникова топят, сволочи! – сокрушается Кондратюк.   – Не успел связной.   – Или убит…

       И тут появляется Андрей Шубников с четвертой ротой. Солдаты по горло мокры, Шубников тоже. Глаза озверелые.

        –  Работает? – кивает он на канаты.   – Работает. Записку получил?       – Нет…  Сам видел переправу пятой. Махнул к вам прямо через ерик, обходить некогда.   – Как шестая?

       Отдав команду на переправу, Шубников свирепо ругается:  –  Плохо…  Как мешком накрыли… Половина на дне, вторая под обрывом лежит. За обрыв носа не сунуть, пулеметами сдувает… Так я пошел…

       Помахав прощально рукой, он втискивается в группу солдат, лезет в воду.

       За  Доном слева, на склоне высоты, плавно стекающей в лесок, слышится приглушенное расстоянием «ура», но тут же смолкает. Видимо, пятая атаковала итальянцев во фланг, но пока не очень успешно. А дорога каждая минута – не собьешь сразу, подтянут итальянцы резервы – и пиши пропало, нанижут на кинжальный огонь, как шашлык на шампур.

       Прибыл связной – дивинженер  срочно вызывает на КП. Снова бегом около четверти километра. По пескам.

        –  Ну? – спрашивает Доломанов.   – Две роты на том берегу. Шубников тоже.   – Потери?   – Двое убитых, до пяти раненых.   – Звони комдиву. Ждет личного донесения.

       Выслушав краткий доклад, комдив несколько секунд размышляет.          – Будешь переправлять первый и третий из хозяйства Калганникова. Следующим – хозяйство Затонова целиком …»

       Это уже не сухой штабной документ, написанный чернилами.  Это тоже документ, но написан он кровью солдата. А если представить не август, а конец ноября, когда Дон покрывается льдом, по которому еще не пройти, но который не пускает ни плот, ни лодку. Как можно было бы наладить переправу, как захватить тот берег, уже более укрепленный, заминированный,  занятый уже более опытными и подготовленными румынскими войсками, о которых мы поговорим ниже. Когда воет вьюга и метет снег.

       « А на правобережном плацдарме от Еланской до Серафимовича, откуда в ноябре танки будут по мокрому снегу писать гусеницами смертный приговор сталинградской группировке немцев, с утра разверзался ад.  Степные высоты от канонады затягивались пылью и дымом. Горела подсыхающая трава и нескошенная пшеница. Чад стоял понизу в окопах и блиндажах. Из-за дыма и пыли светило тусклое солнце, похожее на глаз филина. Резервов не было. В наскоро отрытых окопах, еще не имея развитой обороны, сражались и умирали полки, батальоны и роты, форсировавшие Дон». Эти  слова Н.М. Грибачева, надеюсь, вызовут желание прочитать его яркую книгу, его описание дальнейших  боев на Еланском плацдарме.

       Участие кавалерии в боях за Еланский плацдарм в мемуарах  и воспоминаниях отражено  скупо. Бесспорно, что основные бои шли под Сталинградом, туда и направлялись  основные резервы. Я не нашел ни одного свидетельства, что на плацдарм был переправлен хотя бы один танк с августа по октябрь 1942 года, все отдавалось для защиты города.  А бои там были страшные. Например, в определенный момент под Сталинградом в  4-й  танковой  армии осталось четыре танка (!), а ее неизвестный «шутник» назвал четырехтанковой армией. Но здесь, на Верхнем Дону необходимо было усилить, придать определенную значимость происходящему, а тем самым отвлечь максимум сил врага от Сталинграда, и это могла сделать только кавалерия. Опыт боев под Москвой свидетельствовал, что при наступлении, в прорыв обычно вводились кавалерийские соединения, которые уходили в рейды. Однако подмосковные леса, это не степи Верхнего Дона, где сложно укрыться всаднику от господствовавшей авиации врага. А что-то делать было надо. Плюс определенная мобильность, плюс противодействие итальянской кавалерии, плюс  все же угроза ухода в рейд по немецким тылам. Ну и главное, да ни один казак не поймет меня, если я  хоть кратко не расскажу о действиях на плацдарме наших кавалеристов.

       Наиболее подробно бои на Еланском плацдарме описаны в книгах бывшего командира 3 гвардейского кавалерийского корпуса, в те дни генерал-майора, И.А. Плиева «Под гвардейским знаменем» и комиссара гвардии полковника Д.С. Добрушина «Кавалерия пригодилась» и «От Волги до Эльбы». Очень интересные и познавательные книги. Читая о подвигах кавалеристов, очень сложно выбрать какой-то один эпизод, а процитировать все невозможно. Итак, Д.С. Добрушин «Кавалерия пригодилась»:

       «… Получен приказ фронта: корпусу к 23 августа выйти к станице Еланской и там, форсировав Дон, содействовать 63 армии в развитии успеха, достигнутого путем контрудара на правобережном плацдарме.

      … Днем 25 августа гитлеровцы предприняли семь атак против частей нашего корпуса. Все атаки были отбиты. Кавалеристы выполнили поставленную перед ними задачу, овладели опорным пунктом противника. Были взяты трофеи: несколько орудий, 14 пулеметов, сотни винтовок, много боеприпасов, но пленный был лишь один. Нашим воинам это было обидно: стрелковые части – сосед справа – взяли около полутора тысяч пленных. Но обижаться было не на что – пленные были итальянцы. Многие из них откровенно заявляли, что эта война им не нужна, пусть немцы воюют, если хотят. А пленный, взятый на участке 5 гвардейской кавалерийской дивизии, вел себя иначе. Он самоуверенно заявил, что «русские разбиты», что войска фюрера уже захватили Ленинград, Москву и оседлали Волгу. Но этот оболваненный гитлеровской пропагандой храбрец сразу изменил тон, как только подошли к нему автоматчики, чтобы сопровождать в штаб. Он подумал, что его собираются расстреливать, и начал умолять, чтобы ему сохранили жизнь, он все-все скажет, что нужно знать русским. Допрос продолжился. Немец показал, что гитлеровское командование придает особое значение высотам 237.4 и 220.0, однако лишь на восточных скатах этих высот остались немецкие части, справа и слева – итальянцы, хотя нацисты им не доверяют. Пленный далее показал, что в эту ночь на восточном скате высоты 237.4 их полк будут сменять новые части, он был посыльным в штабе и слышал, что поставлена задача полностью вернуть эту высоту и затем нанести удар на Калмыковский.

       Эти показания пленного подтвердил взятый в плен немецкий летчик со сбитого «Юнкерса», опустившийся на парашюте. Он показал, что авиация получила задачу 26 августа сравнять Калмыковский с землей.

       Командир корпуса решил воспользоваться ночной сменой гитлеровских частей, нанести внезапный удар и окончательно сбросить противника с высот. Время близилось к вечеру и надо было немедленно передать приказ частям, которые должны участвовать в ночной атаке. Но как передать? Офицеры связи до темноты не успеют добраться, телефоном и радио пользоваться нельзя в таких случаях.

       Командир 6 гвардейской дивизии генерал Чепуркин подал хороший совет.

         –   Исса Александрович, –  обратился он к Плиеву, – ведь вы по национальности  осетин?

        –  Да, я осетин, – ответил Плиев, не понимая, какое это имеет значение к постановке задачи полкам.

        –  Так передайте приказ по телефону  (Справка: по воспоминаниям   И.А. Плиева – по рации. Но сути это не меняет.)  на осетинском языке.

        –  На осетинском!   –  воскликнул генерал. – А кто же меня поймет?

        –  Вот именно. Противник не поймет, зато полки поймут. Ведь вы – не единственный осетин в кавалерии. В частности, заместитель начальника политотдела Братаев находится сейчас на передовой. Вызвать его по телефону – и вы передадите ему свое решение.

        –  Вот это здорово! – воскликнул Плиев.– Это будет замечательный код. Вызывайте-ка к телефону моего земляка.

       Через несколько минут потекла по проводам неслыханная дотоле в военном обиходе речь. И русские и немецкие связисты с удивлением прислушивались к замысловатому коду.

       Данные, полученные от немцев, подтвердили разведчики, которые подползли почти к самой траншее гитлеровцев. Было установлено большое движение по траншеям, приглушенный многоголосый говор, короткие команды, тихое постукивание металлических предметов.

       … Эскадроны тихо подошли в темноте к траншеям противника и по  сигналу, забросав траншеи гранатами, бросились в атаку. Гитлеровцы еще не закончили смену частей, и огневые средства не были подготовлены к бою. Солдаты же боевого охранения фашистов спали крепким сном, и наши разведчики не дали им проснуться… Беспорядочная винтовочная стрельба со стороны немцев показала, что они не могут оказать организованного сопротивления. Наши полки опрокинули гитлеровцев и погнали их по скатам высот вниз.

       В результате внезапных и смелых действий кавалеристов в пешем строю замысел противника на наступление был сорван, гитлеровцы понесли большие потери».

       И.А. Плиев также описывает этот эпизод, где помогла  солдатская смекалка. А в отношении самого Д.С. Добрушина в книге «Сталинградская эпопея. Документы, рассекреченные ФСБ России» в докладной записке ОО НКВД ДФ в УОО НКВД СССР «О реагированиях личного состава Донского фронта на Указ Президиума Верховного Совета об упразднении института комиссаров и на приказ НКО № 307» от 17 октября 1942 года читаем:              «Комиссар 3-го ГвКК полковой комиссар Добрушин о себе говорит: «… Я теперь корпусной агитатор…»». В этом же документе в отношении 63-й армии находим: «Комиссар разведотдела 63-й армии ст. батальонный комиссар Смирнов, обращаясь к секретарю партбюро Галкину, сказал: «…Ну, теперь назначат тебя командиром отделения и будешь командовать…»». Как видим, армейский юмор могут оценить и в докладной записке на имя заместителя народного комиссара внутренних дел Союза ССР комиссара государственной безопасности 3 ранга тов. Абакумова, который вскоре возглавит знаменитый «СМЕРШ». Главное, чтобы руководство не имело «черного» юмора на такие высказывания.

       А в книгах  И.А. Плиева и Д.С. Добрушина можно прочитать о многих подвигах кавалеристов, совершенных в период боев за Еланский плацдарм. Это и бои за высоту 220.0, об уничтожении немецкого штрафного офицерского батальона, о подвиге пулеметчика Ханпаши Нурадилова, уроженца чеченского аула Минай-Тогай, ставшего за бои на Еланском плацдарме  посмертно Героем Советского Союза, о поваре, обезвредившем разведгруппу немцев, о применении дивизиона «Катюш» и многих других.

       Описание боев, связанных с Еланским плацдармом, мы находим и у других  авторов воспоминаний. О применении «Катюш» на плацдарме пишет И. Братченко «Огонь ведут «Катюши», о действиях дальней авиации           Н.С. Скрипко «По целям ближним и дальним», о 112-й башкирской  кавалерийской дивизии 8-го кавалерийского корпуса Н.А. Кирсанов «В боевом строю народов – братьев» и т.д. К сожалению, в одной книге все не перескажешь, да и не обо всех  подвигах  написано. Важно, что мы об этом помним и гордимся, что Еланский плацдарм стал ключом к победе нашего народа над фашизмом. А лучше слов  И.А Плиева: « Плацдарм для наступления Юго-Западного фронта имел такое же важное значение, какое имел Мамаев Курган в самом Сталинграде» и не скажешь.

       Итак, мы с вами попытались понять, как фашисты оказались на казачьих землях Верхнего Дона, как был захвачен и удержан Еланский плацдарм. Поняли его значимость и  какую оценку он получил. А что немцы? Неужели на них нашло какое-то помутнение разума и они лишились возможности оценить опасность того, что их ударная группировка с флангов имела слабое прикрытие  и  окружение  легко  допускалось? Давайте попробуем разобраться.

 

Дата публикации: Номер опубликования: 4179